Сегодня мы публикуем воспоминания Валентины Трофимовены Соколовой - ветерана, пережившей блокаду Ленинграда в малолетнем возрасте:

Сегодня мы публикуем воспоминания Валентины Трофимовены Соколовой - ветерана, пережившей блокаду Ленинграда в малолетнем возрасте:
Валентина Трофимовна Соколова рассказывает:
«Хоть мне было и 5 лет, но я многое что помню. Мы старались дома не вспоминать это все, чтобы грустные мысли не приходили. У нас из семьи, состоящей из 9-ти человек, во время блокады выжили только трое.
Мы жили в Невской Дубровке, напротив Невского пятачка. Наш дом располагался на берегу реки Невы. До войны в нашем районе было очень тихо, спокойно. Когда началась война, к нашей пристани приплыли баржи с беженцами, со скотом. И там было такое оживление, что нас постоянно туда тянуло.
Я хорошо помню тот день, это было 6 сентября 1941 года, когда начался обстрел. Мы были на берегу реки, где мама полоскала белье. К другой стороне реки примчалась колонна мотоциклистов. Немцы вышли на берег, завели патефон и стали кричать: «Руссиш, иди чай пить к нам…», а потом открыли по нам огонь. Мама все бросила, схватила меня, сестру и маленького брата Аркадия, и мы убежали.
Напротив нашего дома был парк с красивым зданием, в котором с началом войны установили зенитное орудие. До войны все дети играли в этом парке. И вот начался такой сильный обстрел!
А еще недалеко от нашего дома располагалась, бумажная фабрика, лесопильный и спиртовые заводы. И бомбить начали именно там. Как сестра рассказывала, когда она увидела черные точки, подумала, что это стая птиц, а оказалась, что снаряды летели с такой частотой. Потом, как оказалось, на самом Невском пятачке собрали 17 килограммов осколков на квадратном метре. Когда пришли домой, после того как утихло все, обнаружили, что не было ни окон, ни дверей, их выбило взрывной волной.
До войны жители города вырыли бомбоубежище с правой стороны от нашего дома. Мама знала куда бежать. И вот когда мы забежали в укрытие, то увидели, что от взрывов земля осыпалась, остался только настил, и проглядывалось небо. Я помню, как мама стояла в папином пиджаке и держала братика на руках. Маленький братик так сильно напугался, что у него случился нервный шок. Он все время смеялся, но потом со временем у него это прошло.
Беженцы, которые были на баржах, все ринулись в сторону Ленинграда.
Моей маме подсказали, чтобы ничего не заводилось на теле, нужно носить шелковое белье. Вот нас и нарядили в это. Помню у сестры Гали были туфли с застежкой. Ей тогда было 12 лет. Она все время дергала маму, чтобы мы пошли с беженцами. А мама сказала сестре, чтобы она сходила в дом и взяла все, что было приготовлено. Сестра взяла приготовленную сетку, в которой была кастрюля с тушеной картошкой.
И мы, взявшись за руки, пошли вместе с этой толпой. Мама пока не пошла с нами, сказала, что догонит
Вечером начался дождь, и такой обстрел был! Хоть быстро и стемнело, по всей дороге, по которой мы шли, светили прожектора. Потом мы свернули в лес. После того, как мы вышли из леса, помню, что у Гали осталась одна туфля. Зашли в какой-то дом, на полу которого лежали штабелями люди. И не было места, куда можно было присесть или прилечь.
Помню, мама рассказывала, что когда мы ушли с сестрой Галей, она поняла, что отпустила нас двоих и ринулась за нами. Но в этой толпе не очень-то и найдешь, тем более мы пошли через лес. Братику тогда было около двух лет.
В это время военные минировали железную дорогу. Мама подошла к солдатам и говорит: «Ребята, я оставлю ребенка вам». А солдаты отвечают: «Тетка, ты чего?». А мама им ответила: «Возьмите, я уже двоих потеряла».
Вскоре, 9 сентября мама нас нашла. Моя мама поседела мгновенно. У нее были длинные косы, и они стали все белые.
Когда мама нас нашла, они с ее сестрой и моей сестрой Галей решили пойти к нашему дому посмотреть, что стало с ним и с нашим поселком, да и что-нибудь взять. Ведь у нас ничего не было, мы, как ушли с кастрюлей картошки, и все. Когда они вышли на улицу Первой Пятилетки за железной дорогой, ближе к реке Нева, был такой обстрел, что идти невозможно было, они ползком добирались до дома. Когда они подползли к дому, то увидели, что дома уже нет, его разбомбили. Среди этих руин мама с тетей что-то подобрали, а сестра нашла шесть фотографий, которые я храню до сих пор.
Мама рассказывала, что жить негде было, конечно, такое количество людей остались без жилья. Нам выделили какой-то домик, типа чулана, ни света, ни тепла, ничего не было. Спали вчетвером на одной кровати. У стены - я, потом сестра Галя, мой брат Аркадий и на самом краю - мама. Кровать была настолько маленькая, что мы пошевелиться не могли.
Сестра рассказывала: «Была зима и когда мы лежали на кровати, а я захотела перевернуться, то мама говорит: «Галя не шевелись, Арик (Аркадий) умирает».
Как его похоронили, я не помню.
Мама рассказывала, что один раз она пошла получать по карточкам хлеб, положенные нам 125 граммов и как раз дали сахар-песок, сколько положено. Мама была настолько голодная, что сил идти обратно не было вообще. Либо съесть этот сахар, тогда может, и дойду - думала она, а если не дойду, то дети умрут с голода. Мама села и съела весь сахар, и появились силы, и она принесла нам хлеб.
С тех пор для нашей мамы лекарством был сладкий чай. Когда мама заболевала, мы ей говорили, чтобы она приняла лекарство, а она говорила, чтобы мы ей налили сладкий чай.
Как мы попали в детский дом, я не помню. Знаю, что с нами в детском доме была маминой сестры дочь, которая умерла в детском доме. Детский дом с детьми, которых собрали со всего Ленинграда, находился в деревне Колтуши при институте физиологии им. И.П. Павлова. Помню тот момент, когда нам объявили, что будет эвакуация. Нас выстроили в линейку, а я стоять не могла, совсем не было сил, хоть и кормили нас. У меня сохранилась справка о том, что со 2 июля 1942 года в детском доме объявлена эвакуация. Как потом выяснилось, первая партия, которую эвакуировали из нашего детского дома, погибли. Я плохо помню эвакуацию, запомнила катер, когда плыли через Ладожское озеро, и нас всех укачало. Когда мы плыли на катере, нас все время сопровождал самолет. Когда мы приплыли, нас матросы снимали по два человека сразу и несли на берег. До сих пор помню запах щей со свежей капустой. Нас погрузли в поезд, в котором мы ехали 10 суток в Горьковскую область. Поезд был обтянут маскировочной сеткой, а когда были авиа обстрелы, мы все выбегали из поезда.
Когда мы приехали в деревню Толстиково с детским домом, нас 120 детей, поместили в здание школы. Мне тогда казалось, что школа была такая большая, с просторными коридорами и комнатами.
Детский дом вернулся в Колтуши в конце августа - начале сентября 1945 года. Моя мама устроилась на работу к нам в детский дом. А воспитатели наши были сотрудниками института физиологии им. Павлова. Они знали порядка семи языков. Воспитательницей моей была Наталья Геннадьевна. А в 1944 году Наталью Геннадьевну и ее маму забрал самолет в институт. Помню нашего директора Селиверстову Ксению Анисимовну, очень строгая была, позднее ей вручили Орден Ленина. За то, что 120 детей уехали и 120 вернулись из эвакуации.
Помню, во время переезда, когда поезд остановился в городе Ковров, наши ребята нашли в кустах маленькую девочку, которую забрали к нам в детский дом. И назвали мы ее Маша Коврова.
Моя сестра после войны окончила школу, поступила в педагогическое училище в Коврове.
Директор, Ксения Анисимовна собрала всех мальчиков - воспитанников и даже тех, кто по достижению возраста был устроен в ФЗО (фабрично-заводское обучение) и вернула их в Ленинград.
Когда мы вернулись в Ленинград, во Всеволожск (пригород Ленинграда), идти нам было некуда, дом наш был разрушен. Мы вошли в трехэтажное здание, в котором размещалась военная прокуратура, зашли в комнату 6х6 кв. м., вымыли полы, постелили газеты и сели посреди комнаты. Нас было трое: я, мама и моя сестра Галя. И с нами еще была девочка, Софочка, чуть постарше моей сестры. Она спросила мою маму: «Тетя Тася, можно я свами буду жить, мне некуда идти». Так она и осталась с нами.
К нам кто-то вошел и видят, что мы сидим на полу и сказали, чтобы в сарае взяли что-нибудь из мебели. Мы принесли в комнату скамейки, И как говориться, с этого мы начали жить там…
Время было очень тяжелое, но человеческие отношения у людей оставались.
У Юрия Воронова есть стихотворение «Дорога жизни»:
Они лежали на снегу
Недалеко от города.
Они везли сюда муку.
И умерли от голода...
Вот так и наши родители, моя мама думала, что делать … «Если я не дойду, то все…»
Я очень хорошо помню прорыв блокады 18 июля1943 года и само снятие блокады.
Мы подкидывали подушки, что, аж, перья летели из них.
Когда наш детский дом эвакуировали в Горьковскую область, все дети были покрыты какими-то болячками. И нас жители деревни Толстиково разобрали по домам по несколько человек, чтобы мы не перезаражали друг друга. А потом уже нас собрали и забрали в здание школы, в котором располагался наш детский дом. Я в деревне Толстиково пошла в 1 класс. А потом после эвакуации обучение продолжила в Колтушах.
Когда мы вернулись в Невскую Дубровку в сентябре 1945 года, первым что сделали, сели на трамвай № 13 и поехали по всему Ленинграду. Когда мы проезжали, через Марсово поле, Лебяжью канавку, видели, что все было в грядках.
Мамин брат, дядя Ваня в 1941 году попал в плен в Гатчинский котел. В 1944 году он бежал, потом служил в армии. А вернулся в ноябре 1945 года.
В 1945-1946 гг. заработали театры. От школы нас возили в ТЮЗ на Моховой. Это было мое первое посещение театра. Потом возили нас по полуторке в Петродворец и в Павловск. Помню, смотреть нечего было. Это было в 1948 году. До сих пор стоят в глазах руины от дворцов. А в Павловске, в остатках дворца была конюшня. До сих пор не могу понять, как так могла поступить с нашей страной «цивилизованная нация».
27 января блокаду Ленинграда сняли.
У писателя Юрия Воронова есть стихотворение «Салют над Ленинградом»
За залпом залп.
Гремит салют.
Ракеты в воздухе горячем
Цветами пёстрыми цветут.
А ленинградцы
Тихо плачут.

Ни успокаивать пока,
Ни утешать людей не надо.
Их радость
Слишком велика –
Гремит салют над Ленинградом!

Их радость велика,
Но боль
Заговорила и прорвАлась:
На праздничный салют
С тобой
Пол-Ленинграда не поднялось.

Рыдают люди, и поют,
И лиц заплаканных не прячут.
Сегодня в городе –
Салют!
Сегодня ленинградцы
Плачут…

После снятия блокады я продолжила учиться в школе в Невской Дубровке. Закончила с отличием 7 классов. Поступила в педучилища на Московском проспекте. После двух месяцев обучения, я поняла, что не хочу больше учиться там. И пошла в школу в 8-й класс.
Моя сестра, Галя окончила Педагогическое училище № 3 , предназначенное для детдомовцев. Мама моя работала на бумажной фабрике, бригадиром бумажного производства.
После окончания 10-ти классов Морозовской школы, я поступала сначала в ленинградский политехнический институт, потом в военно-механический институт на вечернее отделение. Но в итоге поступила в Ленинградскую лесотехническую академию им. Кирова. После окончания академии я работала в мебельном цехе заведующим лабораторией, потом конструктором по мебели.
Моего мужа направили в Балабаново на работу во ВНИИДРЕВ. Устроилась работу во ВНИИДРЕВ в конструкторское бюро. Последние годы работала в «Научстандартдоме».
А уже в 90-х годах трудилась в ООО «МП-Дом», под руководством В.В. Кислого.
Отца своего Хомякова Трофима Григорьевича хорошо помню, он был в народном ополчении. Как говорили: «Если на Невский пятачок попадаешь, то с Невского – почти никто не возвращался». И вот как ушел наш отец на Невский пятачок, так и не вернулся, погиб. Но мы с сестрой верили, что он жив, и искали его долго.

Позаросли травой окопы:
Стирает время их с земли.
По странам нынешней Европы
Стучат все реже
Костыли
Не рвутся бомбы
На дорогах,
Не знают мин
Ее моря.
Но беспокойство и тревога
В нас разрастаются
Не зря.
Все так же крутится планета,
И звездный купол
Не погас.
Но остроносые ракеты
Уже нацелены
На нас.
И речи кой-кому сегодня
Диктует
Атом и напалм.
И в Кельне
Школьники не помнят
Кто на кого
Тогда напал.
Планете
требуются курсы,
Чтобы напоминать иным,
Чем были б
Без Москвы и Курска
Сегодня Лондон или Рим.
Что стало бы
С Европой ныне,
И шар земной –
Каким бы был
Без Ленинграда и Хатыни,
Без нашей боли
И могил.
Мы на земле творим и пашем,
Но не покоем век объят.
И голоса
Живых и павших
Гремят о мире,
Как набат!
Ю. Воронов

Пожалуй, давайте, на этом закончим…
…. Опять война,
Опять блокада, -
А может, нам о них забыть?
Я слышу иногда:
«Не надо,
Не надо раны бередить.
Ведь это правда, что устали
Мы от рассказов о войне
И о блокаде пролистали
Стихов достаточно вполне»
И может показаться:
Правы
И убедительны слова.
Но даже если это правда,
Такая правда —
Не права!

Чтоб снова
На земной планете
Не повторилось той зимы,
Нам нужно,
Чтобы наши дети
Об этом помнили,
Как мы! ……

Вот такая моя жизнь!»
#администрациябалабаново #балабаново #боровскийрайон #калужскаяобласть